Не знаю, как говорить… Ком подступил к моему горлу и давит меня изнутри, не пуская наружу слова, которые хотят произнестись голосовыми связками. Но слова всё равно лезут из ушей и из носа, потому что не удержать внутри нахлынувшие на меня чувства и не удивляйтесь, если находите голос мой несколько странным. Раны когда-нибудь зарубцуются – и всё пройдёт, останется лишь шрам на моей многострадальной душе, которая, надеюсь, когда-нибудь сможет пережить эту утрату.

Я его полюбил сразу, как только увидел в первый раз, хотя он был размером с фалангу моего мизинца. Подумать только, его можно было положить под язык, и там он чувствовал себя довольно свободно, правда один раз он меня больно укусил, а я в отместку откусил ему заднюю лапку и поэтому до конца своей жизни он очень смешно хромал.

Слёзы душат меня, и я не могу говорить. Ну ничего, ничего… Сейчас я соберусь с силами и продолжу…

Мы с ним много проводили времени вместе. Если и были когда-то на свете друзья «не разлей вода», то это про нас. Мы никогда не ссорились, а если он случайно убегал от меня и гадил на пол, то я без особой злобы заставлял его съесть свои экскременты. По-моему, это справедливо – за свои поступки всегда надо отвечать, как бы ни было тебе от этого неприятно. Помню, как один раз я со злости сильно щёлкнул его по носу. Он весело заелозил лапками, как будто хотел умыться. Мне это так понравилось, что мы потом часто играли в такую игру: я его щёлкал по носу, а он елозил лапками.

А ещё мы любили заниматься плаванием в ванной. Он плавал от одной стенке к другой и безуспешно пытался выбраться. Лапки скользили по эмалированной поверхности, и это выглядело довольно забавно. Когда я смотрел на него в эти минуты, мне казалось, что он улыбается, хотя постороннему человеку очень трудно в это поверить.

Говорят, молчание – золото. Он был настоящим кладом в этом отношении, всегда оставаясь молчаливым и мудрым другом. За всю свою короткую жизнь он так и не издал ни звука, даже когда мы с моим младшим братом, кидаясь им друг в друга, случайно выкинули его в окно. Он пролетел пять этажей и только чудом остался в живых, угодив прямиком в урну с пищевыми отходами. Когда мы вышли из подъезда, он лежал сверху, тяжело дышал и смотрел на нас любящим взглядом. Мы многое поняли после того случая, и с тех пор, перекидываясь им, мы всегда закрывали окно.

Он был очень запасливым. Набивал свои щёчки едой и тащил её к себе в домик. Один раз это ему пригодилось. Мы всей семьёй отправились к бабушке в Рязань на месяц, а его забыли дома, вспомнив о нём только внизу, садясь в машину. «Возвращаться – плохая примета», - подумали мы и уехали. Я очень беспокоился, как он там без нас. Когда мы приехали, он был очень худым, лежал посреди клетки и тяжело дышал. В его домике совсем не осталось запасов. Я был очень рад вновь его видеть; взяв его в руки я от радости подбросил его к потолку и поцеловал. Но потом мама мне напомнила, что его нужно покормить, и я дал ему хлеба. После этого два дня его рвало кровью. Этой кровью я нарисовал картину «Свидание с другом после долгой разлуки», которую продал за пятьдесят рублей однокласснику.

Когда я его покупал на птичьем рынке, мне сказали, что хомяки живут два года. Никогда больше не верьте, если такое услышите. Это всё подлый обман мерзких торгашей, завышающих реальный возраст, чтобы получить сверхприбыль. Мой прожил всего семь месяцев, но эти семь месяцев он был по-настоящему счастлив, потому что у него был такой преданный и неразлучный друг, как я. Спи спокойно, не обращая внимания на то, что твои глаза не могут закрыться из-за того, что веки твои я случайно опалил зажигалкой. Я буду помнить тебя всю жизнь…