Через семь дней воды потопа пришли на землю
Бытие 7:10

/День первый/

Симферополь атаковали затяжные дожди. Вечный салют телевышек толченым рубином пронизывал не первой свежести простынь ночи. Лето не давалось в руки, впрочем, и женщины не желали делать это здесь, куда как удобней заниматься этим на ЮБК. Там делали это. Делали хорошо. В ту пору, как здесь околачивались затяжные дожди.
Полуночничающий тюрколог Митя Навинский развернул бумажную салфетку, накинул ее на освещенный настольной лампой стол и, еще раз невнятно матюгнувшись, поплелся на кухню. Пол переливчато светил осколками граненого стакана. Салфетки стола, симулируя припадок гангрены, насыщались черным. Время брело сродни заоконному дождю, запинаясь порой, порой забегая вперед.
Вернулся Митя с мусорным ведром в одной руке, совком, не менее мусорным, в другой. Веник найден не был, посему осколки смахивались исписанными листами, черновиками перевода Омера Сейфеддина. Смахивались, ссыпались в ведро. Последнее действие совершалось настолько тихо, что Навинский ублажая будничное любопытство, заглянул внутрь, так сказать, в душу ведра. «Охренеть»,- смекнул тюрколог, и подчиняясь собственному распоряжению, охренел. На дне ведра непроницаемым кордоном таинственно возлежала тьма. Таинственно, словно печать на заключении психиатра.
Ведро пребывало бездонным, с той, однако, разницей, что бездонное ведро склонно просматриваться насквозь, а данное - демонстрировало черную дыру, больше нечего. Зрелище не особо интересное, однако стоило труда отвести взор. Отведя взор, Навинский перевел дух, вытер вспотевшие ладони о Сейфеддина, выкинул его бесшумно. Пропал Сейфеддин,- не глядя, сделал вывод тюрколог, и малодушно хихикнул. Настроения преображались allegro. Не дрейфь, Митя, ты Дубровскай, - всхлипнул Навинский и, опасливо держа за край ручки, устремил совок в ведро. Желалось ему нащупать дно, Нащупал, однако, безусловную дыру и совку хуже не стало, и чище совок не сделался.
Обычно тюрколог не практиковал разговоры вслух без свидетелей, но обстоятельства призывали и, на этот раз отчетливо, хотя по-турецки он произнес фразу, услышав которую, гурии зарделись бы и отвернулись от своего господина. У Навинского гурий не водилось, чем он беззастенчиво воспользовался. Однако сие радикальное средство в этот раз не помогло, тем не менее вернуло самообладание. Продолжая экспериментировать, Навинский пару раз плюнул в ведро, швырнул зажженную спичку, все салфетки черные и белые, совок, а, взбесившись, выхватил из угла комнаты тридцатишестикилограммовую гирю и отправил ее вслед за пионерами черной дыры. Все случилось тихо-тихо, единственно Митя дышал завзятым астматиком. Игра становилась не интересной, а ,всего лишь, утомительной.
- Вот любопытно, ежели опустить гвоздь на нитке, это как получиться? - полюбопытствовал отдышавшийся экспериментатор, еще разок плюнул в ведро. /В подобных случаях людям свойственно плеваться и рассуждать вслух, иные просто плюются, без лишних слов/.
Гвоздь филолог не нашел и к катушке с леской привязал оранжевый степлер. Устройство мало-помалу опускалось, периодически выуживаясь обратно. Леска крепкая, степлер нетяжелый, а таки боязно. Глядеть в ведро он избегал. Бесповоротно тихий Навинский полностью размотал катушку, поводил ей из стороны в сторону и нескоро извлек прибор вспять. Вывод из опыта делать не хотелось, да и не нужно было. Вывод без труда овладел мозгом этого, далекого от физики человека: нет дна, темнота есть. И хотя спать тоже не хотелось, хотелось лечь спать /ведь это не одно и тоже/.
Оставалось, пожалуй, последнее средство, которым пренебрегают исключительно умалишенные и, не по своей воле, немые. Да-да-да, стоило крикнуть во мрак что-нибудь эдакое, что-нибудь мистического толка. Минуту Навинский курил, лихорадочно соображая, что именно он крикнет. Не решив толком, швырнул окурок в ведро и, не теша себя особо надеждой, возопил: Роберт! Возможно Робертом звали соседа, ибо из ведра немотствовали, зато постучали в стену. Испуганно расширив глаза, горлопан прикрыл хайло ладонью. Полторы минуты спустя глаза вернулись в обычное свое состояние, ладонь освободила рот.
… Ведро уже более часа стояло под краном в ванной, вода бесшумно низвергалась в бездну. Навинский походя жертвоприносил этой, как он мысленно величал сосуд, прорве, предметы различной величины, всевозможного назначения: галантерею, карандаши, водочные бутылки, журналы «Брега Тавриды», куда он писал, собрание сочинений М.М. Пришвина, легко уместились офорты Дюрера «Апокалипсис», «Отверженные» Гюго и проч. Несколько больше труда ушло на винилы «Аквариума», но дело чести, и «Радио-Африка» определила точку здесь. Словом, как и пел Б.Г. - «Он бросил в огонь все, чего было, не жаль», жаль было кофемолку, но уже потом. Особенно желалось ему бросить «в огонь» какую-либо животину, однако в подобную ночь ни о чем, кроме дохлой мокрой собаки не стоило даже мечтать. Навинский вошел в раж, и в комнате становилось просторней и уже светлей.
… Когда окончательно рассвело, Митя, сидя на краю ванны, последний раз глубоко затянулся сигаретой, выкинул окурок в ведро. Глаза закрывались сами собой. Окурок брякнулся о мокрую ванну, зашипел. Митя утомленно завернул оба крана, оставил ведро в ванной, прошел в комнату, не раздеваясь, лег на диван, лицом к стене и уснул…

/День второй/

Проснулся Навинский с началом темноты. Часов в девять. Июль продолжал топить город и если б не календарь, могло показаться, что нынче не июль вовсе, а какой-нибудь октябрь или того хуже.
Навинский, не поднимаясь, протянул руку к столу, взял с него пачку, с двумя оставшимися сигаретами. Еще минут пять лежал лицом вверх, выжимая легкие в потолок, силился вспомнить истекший сон.
Последнюю неделю ему снится, что он лямзит книги из библиотеки и устойчиво засыпается на этом. В действительности ничего подобного не случалось, - обрел особое чутье.
Припомнив, с какими «фолиантами» его изловили на этот раз, Навинский поднялся, зажег настольную лампу, полюбовался разгромом в комнате, прошел в ванную. Ведро покойно стояло там, где Митя оставил его и, в который раз плюнув в открытую душу сосуда, Навинский установил, что ведро по-прежнему работает. «Видимо это надолго», - подумал тюрколог и отправился в кухню, где, наступив на вилку, поставил на плиту чайник (почему, сложно сказать, в голову лезли преимущественно мысли о потопе, Всемирном потопе - «Воды потопа пришли на землю»).
В то время как закипал чудом спасшийся от расправы чайник, Митя, стараясь не глядеть на ведро, умылся. Вернулся на кухню, заварил чай, выкурил сигарету, накинув на себя красную плюшевую куртку, лифтом спустился на улицу. Зонты он не любил.
Шагая к ларьку, Навинский тихонечко мурлыкал под нос собственный вариант всенародной песни, - «Какая рыбка в океане водится быстрее всех». Не сказать, что ответ на данный вопрос играл судьбоносную роль в его сухопутной жизни, отнюдь. Задача сводилась к тому, чтоб на короткий срок избавить воспаленный мозг от ведра. Но ведро, видимо, прочно внедрилось - мысль о рыбе, как бы проваливалась вдогон галантерее, кофемолке, «Бог с ним, - думал Митя, - Бог с ним, с ведром».
Капли дождя, похищая температуру его лица, катились за шиворот, ботинки чавкали по лужам. Только его ботинки - другие пешеходы отсутствовали.
В ларьке Навинский купил самое необходимое: пачку сигарет - окуривать легкие, банку сгущенного молока - мозг нуждается в глюкозе, для разворота души - четвертинку водки.
Мало что изменилось за прошедшие сутки, лишь простынь ночи, приближая сентябрь, стала менее чиста, да рубин телевышек обернулся ныне гранатом. В ином - нерушимое дежа вю.
Кассетник задумчиво гудел «Болеро» Равеля. Релаксирующий Навинский небрежно делал подстрочник к Саткы Таранжи. Душа развернулась, вобрала в себя «Болеро», истекающий город, ведро и еще много чего. Да, несомненно, грех ведру состязаться с душой.
Дотанцевал Равель, благодарный слушатель неспешно извлек кассету, сменил ее на «Спарроу ораториум» Курехина и неловко дирижируя сигаретой, зацепил локтем свеженалитую горькую, буквы поплыли.
- О, Господи, - тяжко вздохнул Митя.
Он открыл ящик стола, где хранились салфетки, он принялся возвращать себе рабочее место.
Чудовищный гром устранил идиллию, оборвал в верхнем регистре воробьем голосящую Кондину. Душа свернулась, и проворно ушла в пятки. Настольная лампа сверкнула, и незатейливо погасла до лучших времен, а может до иного черного дня. В темноте со стен, с потолка валилась штукатурка. Навинский зашелся в пароксизме кашля, схлопотав на вдохе порцию пыли взамен воздуха. Из ванной рвался свет, и Митя стремглав кинулся туда.
Встретил его, отнюдь не дюреровский апокалипсис. Ванна, согнувшись подобно устрице, исторгала адский пламень, запах паленого веника ядреным фимиамом заколачивал ноздри. Всюду валялись осколки зеркала, кафеля, крошки раскаленного чугуна. Гиря вернулась в бесконечно потрепанном виде. О скорости и о силе ее возвращения , кроме того, уместно было судить по состоянию ведра. Оно стояло посреди ванной, наделенное новым, с оплавившимися краями отверстием, с обратной стороны. Таким образом, дыра приобрела законченый вид.
- Ничто не проходит, товарищ Соломон, - заорал гневный Навинский, предполагая близость воды.
И действительно, в этот мгновение ведро плюнуло и завопило: «Роберт!». Но в стену никто не стучал. А спустя буквально минуту в потолок саданул такой мощи фонтан воды, что в оном обнаружилась немалая воронка, куда и грохнула рассыпавшись кофемолка - теперь тонули соседи сверху. На этажах заревели: «Потоп!», а Митя, увязая в воде, подначенный изрядным паем электротерапии добежал до стола и с ногами взгромоздился на его полировку. «Потоп, потоп, - реверберировало в голове напрочь забывшей турецкий, - потоп, потоп!». В то же время рассеяла темноту настольная лампа и Кондина низошла на порядок , Навинский не стал выключать магнитофон, полагая что это искалечит впечатление.
Вода взвихрилась до колен, стремительно приплыл из ванной Пришвин - «рукописи не тонут» - Навинский удовлетворенно плюнул в сторону русского писателя, внося элементарный вклад в грандиозное дело…
… Спустя два часа, вода принялась сходить, уже по щиколотку в этом несложном химическом соединении, Митя добрался до выхода из квартиры, надел насквозь мокрые ботинки, после чего, размахивая ведром, слетел по текущей лестнице и выскочил из подъезда, расталкивая попутно, взбудораженных перепуганных жильцов.
Останавливая, проезжавшую было машину, этот страшный влажный человек кричал: «Шеф, Алушта! Два счетчика!», - хотя какой к черту счетчик у частника. Через три четверти часа он стремительной рысью бежал в направлении алуштинской лодочной станции. Разбудив сторожа очередной нелепостью, вроде двух счетчиков, и усадив его на весла, Митя отплыл в море километра на полтора, где, крякнув, швырнул ведро еще шагов на тридцать в сторону Турции.
Берег приблизился, во многом благодаря хорошей работе ведра. Отлив вынудил оставить лодку за десять метров до бывшей береговой линии. Сторож немного проволок «утлый челн» по мокрому песку, затем своеобразно плюнул и забрался в него ночевать.
Взойдя на набережную, Навинский оглянулся - море шло на убыль.
Корабли в порту снимались с якорей.