(Действие происходило в 1844 году)

-Ну-ка, поди сюда, звать-то тебя как?

-Анной, барыня.

Мое лицо заливала краска стыда и отвращения, но я все же подошла ближе к этой худой высокой ухоженного вида немолодой уже женщине, которая внимательно оглядела меня.

-Аннушка, значит. – поласковей уже улыбнулась она, - а я – Маргарита Федоровна, так меня можешь звать… Хороша ты, девонька, а будешь все делать правильно – цены тебе не будет. Я не обижу – будь покойна. Только и ты долг свой помни: «Пансион» - заведение приличное, особого назначения, не всякой посчастливится тут работать.

Служанка провела меня в мою комнатку на втором этаже. Пыльные, когда-то голубые, занавески наполовину прикрывали небольшое окно с нарисованными на стекле бабочками. У окна стоял низкий столик с остатками винограда в плоской тарелке и всякого рода туалетными принадлежностями. Зеркало от этого, в прошлом шикарного, гарнитура, было прислонено рядом к стене, около него на полу лежала большая подушка, очевидно, служащая сидением. Маленькая темноволосая девушка, которую я в первый момент не заметила, сидела на одной из двух имеющихся в помещении кроватей, обхватив колени руками. Служанка положила коробку с моими вещами на вторую кровать – ту, которая была ближе к выходу, и молча ушла.

-А я уж думала, буду жить тут одна, как прима! – усмехнулась моя соседка. Голос ее был высоким, но приятным. Я улыбнулась ей, но вспомнив, кто она и что я нахожусь в доме терпимости, снова густо покраснела. Девушка нахмурилась, будто прочла мои мысли и больше не разговаривала со мной до вечера. Она занималась собой: выщипывала брови пинцетом перед прислоненным к стене зеркалом, обрезала ногти, а после тщательно оделась и ушла куда-то, до самого утра оставив меня в одиночестве. Я развязала свою коробку и достала нехитрые пожитки: фарфоровую кошечку-копилку с отбитым ухом, пару белых шелковых чулок, новую пушистую шаль с кисточками, присланную сестрой из Франции и маленькую потрепанную книжечку, сплошь исписанную стихами – память о тех счастливых днях, что обернулись потом самым большим моим несчастьем… На дне коробки лежала самая драгоценная из моих вещей, укутанная в носовой платок – серебряная «стрела Амура», отломанная когда-то от старинных часов со скульптурой. Перед глазами всплыли события годичной давности, человек, которому доверяла и которого любила без памяти, и которого так же без памяти теперь ненавидела. Мы были помолвлены и до свадьбы оставалось совсем немного. Добрый порядочный сын влиятельных родителей N нравился всей моей семье. Мать нарадоваться не могла, что ее дочери выпала такая блестящая партия. Отец расчитывал иметь в будущем пользу от связей свекра в обществе. А я… я была безумно влюблена в синеглазого красавца, имеющего отличный вкус к литературе и музыке и тонкое чувство юмора. Тогда я и начала писать стихи – счастливые, полные восторга и томления. Но я не знала, что не одна я вздыхала о прекрасных глазах N – моя младшая сестра, Аля, тринадцатилетнее доверчивое чудо, писала в свой дневник такие же восторженные строки об этом же человеке! Невыносимо вспоминать все, невыносимо думать об этом, невыносимо больно! N оказался страшным негодяем и подлецом. Догадавшись о нежном чувстве Али, он соблазнил ее и после, испугавшись, больше не появился в нашем доме. Ангелина никому не сказала о том, что произошло. Она умерла через несколько дней от нервной горячки – доктора только развели руками. А потом брат прочел дневник, в который она успела записать несколько строк, из которых было понятно, что случилось. Он нашел N и не смотря на свой юный возраст (брату было всего 17), вызвал его на дуэль. Но N воспользовался своими связями и по его донесению брат был взят под стражу и сослан в Сибирь. Пытаясь добиться справедливости, отец лишился всего состояния и был арестован по распоряжению свыше. Мать не вынесла горя и была помещена в дом для душевнобольных. А я осталась одна. Конечно, в Новгороде у меня жила тетушка, а в Лионе – двоюродная сестра и я могла бы поехать к которой-либо из них, но я решила остаться, чтобы за все отомстить своему жениху. Кроме трагичной болезни и кончины сестры, вначале мне было вдвойне тяжело от неведения – куда же так внезапно пропал любимый. Я страдала жестоко и искренне, но по-настоящему жутко мне стало, когда вся история прояснилась. Помню, как я вбежала в зимний сад, выломав в исступлении тонкую серебряную стрелу из ручки мраморного амура, у которого мы с N так часто говорили о нашем счастливом будущем и занесла руку, готовясь вонзить ее острый конец себе в сердце. Только внезапно вспыхнувшая жажда мщения остановила мой отчаянный порыв и я сохранила несостоявшееся орудие самоубийства, чтобы в последствии прикончить им своего врага.

Я смотрела в зеркало в просторном холле,узнавая и не узнавая себя одновременно. Какой-то странной краской мои волосы выкрасили в ярко рыжий, почти красный цвет. Лицо накрасили щедро, как я никогда прежде не красила, но видела подобные лица в театре, когда актрисы играли куртизанок. Меня одели в зеленое атласное платье с вырезом, слегка открывающем грудь и поясом, красиво подчеркивающем талию. На голову надели венок из искусственных зеленых листьев. Все это должно было сделать меня похожей на лесную нимфу. Моя первая «работа» в «Пансионе». Меня и других девушек готовили к тайным развлечениям молодых людей в царском дворце! Это при всей строгости нравов при дворе Николая І! Отобрали исключительно невинных девушек, которых специально для таких случаев берегла хозяйка – Маргарита Федоровна. Перед самым выходом она побеседовала с каждой из нас и рассказала, как себя вести. Я накинула шубу и села в экипаж, но меня всю трясло. Рядом сидели такие же дрожащие девушки. Наконец, дверца экипажа распахнулась и я ступила на расчищенный от снега, освещенный фонарями, двор. Нас провели к маленькой боковой двери так быстро, что я лишь смутно уловила очертания величественного здания, в которое мы вошли. В тесной комнатушке охрана бесцеремонно обыскала нас и сопроводив десятком сальных шуточек, выпустила в полутемный пустой коридор со множеством дверей. Сколько-то секунд мы пребывали в тишине и растерянности, пока справа не отворилась дверь, отбросив широкую полосу света на темный паркет. Молодой мужчина знаком пригласил нас войти. Одна за другой девушки робко и неспешно вошли в комнату, а я все не решалась сделать шаг, словно приросла к месту. Вдруг кто-то схватил меня сзади за локоть и резко притянул к себе так, что я едва не упала. Ослепленная ярким светом из успевшей уже закрыться передо мной двери, я не смогла рассмотреть, кто остался со мной во мраке коридора. Не дав мне опомниться, рука, сжимающая мой локоть, потянула меня за собой. Не знаю, почему, но мне не хотелось вырываться, хоть, думаю, это было бы нетрудно. Покорно я последовала за темной фигурой куда-то через переход, потом вверх по лестнице. Один раз, заслышав впереди шаги и заметив замешательство своего похитителя, я сама потянула его в нишу и мы спрятались за тяжелой бархатной портьерой. Когда мы зашли в обставленную с деликатной роскошью, залитую золотистым светом ночника, спальню, я увидела наконец, что этим таинственным незнакомцем была юная девушка… Взглянув в ее бледное нежное лицо, я узнала княжну Ольгу Николаевну! Моему изумлению не было предела – до того странной и нелепой казалась ситуация. Я слушала эту царственную барышню и пыталась понять – сон ли все это? Она говорила полушепотом, возбужденно и прерывисто, как сумасшедшая и мне представилось, что я сама вот-вот сойду с ума. Да, она и правда княжна Ольга Николаевна… Да, она знает, что я – девица легкого поведения, знает, зачем я пожаловала сегодня во дворец вместе с подругами… И она любит… Любит одного графа, который оказался в компании, в которую направились девушки из «Пансиона»… Разумеется, он не такой, он не станет развлекаться таким образом и верней всего, сидит сейчас печальный в компании веселых своих приятелей… А ей бы хоть на полчасика, хоть словцом перекинуться с милым, конечно же, ничего боле!.. Но папенька так строг, он не разрешит даже этого!.. И я, Анна (как стала она меня звать, узнав мое имя), должна непременно помочь ей устроить свидание с любимым, обменявшись с ней платьем… Граф не знает об этой затее княжны, но безусловно, будет рад этой забавной шалости!..

Я спросила, понимает ли она всю опасность этого приключения и она ответила, что да, понимает, но если не сделает этого, то умрет от тоски прямо сейчас.

Я сняла свое платье и помогла ей одеться. Потом расплела ее длинные темные волосы и вплела в них те самые безобразные искусственные веточки. После достала из маленькой сумочки у пояса краски для лица, подвела ей глаза и губы, припудрила и подрумянила щеки. Наконец, чтобы никоим образом не быть узнаной, она укрыла лицо красочной полумаской, которая хоть и не подходила к наряду, но скрывала всякое сходство с прежней княжной. Глянув в зеркало, Ольга Николаевна рассмеялась и захлопала в ладоши. Когда за ней закрылась дверь, я упала в мякгое кресло. На мне было царское платье и великолепные туфельки. Не знаю, сколько я просидела так: я впала в то странное состояние нереальности происходящего, какое бывает при сильных душевных потрясениях. Очнулась я только тогда, когда в комнату вбежала, сотрясаясь от беззвучных рыданий, Ольга Николаевна. Я вскочила ей навстречу и она тут же бросилась мне на грудь с таким плачем, что тонкое кружево воротника тут же промокло. Оказалось, что она застала своего любимого в страстных объятиях другой. Неузнанная, тут же сообщила она слуге отца об оргии, устроенной под одной с царем крышей. Всех любвеобильных молодчиков арестовали, в том числе и графа. Теперь она горько раскаивалась в донесении, к которому подтолкнул ее гнев ревности, проклинала себя и жалела своего хоть и неверного, но все же любимого мужчину.

Я уговорила княжну умыться и всячески пыталась успокоить ее, уверяя, что все образуется. В таких разговорах мы дождались утра и, кое-как приведя себя в порядок, царевна вышла узнать, как обстоят дела. Вернулась она еще более угнетенной, чем вечером. Она плакала, то и дело повторяя: «Ах, Владимир, мой бедный, бедный Владимир!» Отец оказался еще более суров, чем она ожидала и всех, кого застали ночью за распутными увеселениями, ожидала ссылка.

-Как же суров царь, - сказала она погодя, - что даже уважение к фамилии N не может смягчить его приказа и спасти Владимира!

Я вскрикнула, услышав знакомую фамилию и княжна удивленно воззрилась на меня.

-Разве Владимир N уже при дворе? – изумленно спросила я?

-Был при дворе, - поправила Ольга Николаевна, - а вы разве знали его?

Через день я с матерью отправилась к сестре в Лион. Княжна снабдила нас средствами на дорогу. Проезжая по мосту через реку родного города, я бросила в воду серебряную стрелу амура.