Мертвый старик.(Ледниковый период, начало)

Ледниковый период – это одиночество и чувство вины.
Вот истории ледникового периода.
Захламленная комната, темно, мусор на полу. Шарканье. Медленно движется к окну старый уродливый человек. Нетвердой рукой двигает перед собой стул. Через два шага опирается о стул, горбится еще больше, тяжело дышит. Снова двигает стул, еще два шага. Медленно.
Окно впереди – прямоугольник света, танцуют в коридоре света пылинки. Зримое одиночество. Одиночество совершенное и законченное. Даже в смерти ты будешь одинок, старый человек. Даже после смерти ты будешь одинок.
Одиночество видно в том как ты аккуратен к еде. Однажды про тебя забыли и ты голодал два дня. Ты мог умереть от голода, хотя вокруг люди, можно открыть дверь и позвать… Но стены одиночества воздвигнуты изнутри. Ты мастер, ты создал прекрасную крепость. Без изъяна.
Старик садится на стул у окна. Острыми локтями упирается в подоконник, крошит в ладонях хлеб, медленно жует. Это процесс уничтожения. Противоестественное превращение теплого мягкого хлеба в дурную старческую плоть.
Он словно призрак в окне. Старик хочет что бы люди видели его, встретились взглядом с его неподвижными зрачками. Бойтесь меня, бегите. И жизнь ваша – тонкая паутинка, над пропастью. Пропасть – это я.
Старик не завидует жизни. Все тщетно, знает он. Все рушится, паутинки рвутся. Жизнь пролетает так быстро, что и начинать-то не стоит.
Старик смотрит в окно. Все часы в его доме остановились.
Вы все умрете – думает старик. – вы все умрете.
Дольше всех не умирали обиды. Скорее всех умерло что-то такое теплое и живое, похожее на воробья в груди. Воробей сначала перестал вылетать, перестал чирикать. Иногда он еще трепыхался, то царапал, то слабо клевал с той стороны груди. А потом захирел совсем и умер.
Я каждый день вижу старика.
- Я еще не умер – говорю я призраку в окне.
- Вы все умрете – говорит старик.
- Почему ты не пустишь часы, старик?
- Вы все умрете – говорит старик.
- Где ты хотел бы лежать мертвый, старик?
- Я хотел бы лежать мертвый в твоем доме – говорит старик, - я хотел бы лежать мертвый в твоем доме.
Я попался. Я бессилен. Воробей в груди тревожно бьется. Мертвый старик лежит в моем доме, мертвый старик лежит в моем доме…

Письма, сны, дни (История ледникового периода). И полуночный блюз.

Письмо 44.
… скучно и плохо без тебя. Завален делами, которые не хочу делать. Делаю дела, вдруг бросаю дела, курю, смотрю в потолок, вспоминаю тебя. Просто видеть…
Полный бред эти письма. Они не только никогда не отправлены, они еще и никогда не написаны.

Сон 44.
Снова вечер и далекий звук трубы. Снова – ваниль, молоко, мед.
Спускаюсь в сад. Деревья наполнены плодами, все дышит свежестью, ожиданием чуда.
Кто-то еще бродит в моем саду, незримый… Вот мелькнул в просвете подол платья, вот журчание смеха за спиной, за спиной…
Опять приснилась ты!

День 44.
Снова ничего не происходит. Охота пить и есть. Голодный и злой.

Полуночный блюз.
Я пою этот блюз, я пою этот блюз,
Мои сандалии в крови, я пою этот блюз…

История любви.(ледниковый период)

Ночь, глухая ночь. Уж и пьяные стихли под ночным магазином… Сырая, глухая, воскресная ночь после ненастного дня. Очень тихо.
Шаги. По пустой улице идет человек, гулко ударяют каблуки об асфальт. Человек совсем один посреди широкой улицы. Тихо настолько, что звук шагов долетает до окон одиннадцатого этажа. Звук шагов одинок. И это история об одиночестве. И о любви.

В те времена росли гигантские каштаны, позже они вымерли. Снег был теплый и состоял из великого множества калейдоскопных снежинок. Летнее солнце не обжигало, а лишь кружило голову… Давно это было.
Им было нужно немного. Друзья их любили. Все складывалось удачно.
Они поженились. Видели б вы невесту на той свадьбе - белая, с глазами синими, огромными… Ах, черт возьми, я завидую сейчас!
Многие лиха миновали их стороной, и умели они, мудрые своей любовью, беречь тепло, и переносили невзгоды легко, и гордились невзгодами. Смотрите, мы совсем взрослые, смотрите, у нас настоящие взрослые невзгоды!
Небо было огромное и синее, но все равно не огромней и не синей ее глаз. Солнце было щедрое и жаркое, но не щедрей и не жарче его любви. И маячил уже в скором будущем сын…
С годами мы бежим все быстрей. Не знаю почему мы бежим все быстрей. Чем старше мы, тем быстрее бежим.
И вот мы все бежали быстрей. И что-то плохое случилось с ними. Знаете, это был удар. Бывает – происходит нечто плохое с близкими людьми, и мы сочувствуем, и нам тяжело, и мы искренне переживаем…. Но это с ними, не с нами. А бывает, что произойдет такое, плохое, и даже не с близкими, но…
Это может быть собака сбитая машиной. И по густой собачьей бороде еще кровь, и рыжие собачьи брови задраны в огромном изумлении, и в стекленеющих глазах еще что-то теплое, и на глупом собачьем ухе сидит глупая желтая бабочка. Сердце пропускает удар, и ты чувствуешь личную потерю. Часть мира разрушена. Почему-то в мире будет нехватать вот этого рыжего глупого пса.
В мире обрушилось нечто большое… Когда я вижу такие вещи, представляется дьявол. Видится, как он, с мертвыми глазами, пишет в книге, мелким старушечьим почерком – «Любовь большая, одна штука, разрушена. День Х ближе на столько-то дней… Ура.»
Раньше я мог идти домой, ночью, с разбитым опять сердцем, курить, иронически улыбаться и говорить себе – все ништо. Однажды и я найду, и буду как они…
Развод был ужасный. Он не запил, нет, но лучше б запил. Она не закатывала истерик, но лучше б закатывала. Ребенок что-то понял, что ему совсем не надо было понимать. Нам всем лучше б этого не понимать…
И мы все бежали быстрей. Они разлюбили, трудно, с кровью, огонь вышел весь. Помню ту вечеринку, где они встретились, несколько лет спустя, случайно. Их глаза были пусты. И видно было как они, с осторожным любопытством ищут то что было… ничего не осталось.
…Где ты, романтическая душа? Воскликни – это была не настоящая любовь, если так!
- Конечно! – отвечу я, - конечно ненастоящая, о романтическая душа!
Это была самая настоящая любовь из всех что я видел.
Время спустя сын подрос. Он был копией отца, позже я сравнивал детские фотографии, сравнивал почерки в школьных тетрадях… Сходство было удивительное.
Когда-то она полюбила его и родила ему сына. Думаю, она очень любила его, раз сын вышел копией отца, думаю, она страстно желала, чтобы было так. Я помню, они твердо знали, что будет сын. Даже когда растяпы-врачи нагадали им дочку.
- первым будет сын – так они и говорили. Глаза их, синие и карие смеялись. Они знали.
Теперь больше всех на свете она любила сына, так похожего…
Она снова полюбила отца. Не спрашивайте меня как. Думаю, только женщины могут понять присущие моменту тонкости, я могу представить себе только грубую схему.
Он остался равнодушен. Жаль, они не успели завести дочку, такую же как мама, белую, с огромными и голубыми глазами.

Никогда.(Последняя запись ледникового периода)
Ну и жаркое выдалось лето. Мысли разбегаются и снова сбегаются. Лето, да…
Вечер. Приглушенный шум города. Подоконник. Взгляд скользит лениво (мысли снова – разбегаются, сбегаются). Папирус в горшке, огни в окнах, пачка сигарет, чай… Телефон. Ах, телефон…
Теперь мысли окончательно сбежались. Вот оно что - телефон.
Только что я сказал в телефон «никогда». Так должно было быть.. Ты говорила мне никогда, теперь я говорю тебе никогда.
Телефон в сумерках совсем черный. Телефон четко связан со словом «никогда». Только сейчас я распробовал «никогда» на вкус. И знаете, что? Мне не понравилось…
Я думаю о тебе и о никогда, и допиваю чай. И небо темнеет и зажигаются звезды, одна за другой. И я не знаю, что это было и зачем это было, и я не знаю чего ждать от будущего. Горечь «никогда» чиста, прозрачна и невыносима. …
Но звезды зажигаются одна за другой, и мир огромен, и полон разных прекрасных вещей. Адью, любовь моя, будь счастлива, не растеряй всего того за что я тебя любил.
Это все. Что-то кончилось, что-то начинается.

Максим Иманов 2010.