Всё нижеперечисленное выдумка. Совпадения случайны. Приятного прочтения.

***
Огонь и я.
***

Я родился в городе Ростове-на-Дону четко летом, четче даже на славе и почете своих папы-мамы, бабушек да дедов.
Естественно братья папаши, друзья папкины и жены папули, бухали вместе так, что свистело всё вокруг вверх тарамашками и бомбили рестораны в барабаны на ура.

Я, недолго думая немножко так подрос, играя в кубики и вот. До пяти лет, ага.

Вышел со дня своего варения в солнечный денек на улу с кусмищем торта в руке погулять и засиял разом вОвсе.

Вовсе зарумянился.

Слева - возле подъезда лежал велик. Взрослый, толченный серебром велик.
Торт я выкинул. Взял лисапед под раму где-то с бурым видом - вся ряха в креме заварном - и покатил сам не зная куда, но за гаражи это точно. Ну, корячась еще, кажется, тяжелый был он и плохо катился - норовил всё в сторону улизнуть - но не тут, то было.

И вот тут судьба моя корейка перевернулась, как бы.
Ввинтила шнифта.

Дескать, - а что ни что, - улыбнулся Господь, усы приглаживая: "Вором быть".

Так тому и сталось.

В школу погнали, конечно, уже обученным, ярым, причесанным, тощим жиденком, как чесала одна тетка, в которую я добре плюнул.
Таблицу я знал на раз и читал помаленьку даже. Ну, а что, если из приличной семьи, да не щенок к тому же. Кстати, из садика свинтил вторую мару. Любо-дорого было стоять в углу, солеными слезами утираясь, после того как, мама показала папке брошь Таисии Романовны, нашей нянечки в садике. Папка, взяв в руки брошь, качнул головой в сторону мою и, хмыкнув на мать, улыбнулся, да и поглядел искоса, будто сказав: хорошая работа, сынок, золотка с камешкой, да еще и видно века позапрошлого...
И взяв, меня за руку потащил к няне той извиняться и возвращать сию вещицу, ну мамке так сказал. Я и не упирался, только еле поспевал за папкой. Сначала то мы зашли к его другу - меломану Адику, выпили кто-что.
Пацаны коньячка тяпнули, а я компотика бахнул. А потом уже втроем, в лавку к Арсению Ивановичу, - ох там у него чего только не было, матерь Божья, и фантики с королевнами, и половники непонятны, монеток столича, что не в газ ногой - стой.
Вообще ма, к старьёвщику закатились типа, ну и радостные потом в ресторан: "Чё хошь сынок? Гуляем!".
Так вот, нагулялись, а я спросонья папку на следующий день бужу, мол, "па, слышь? па, когда няньке отдавать брошь понесем? и показываю брошь ему. Папка аж завеселел в три раза лучше, чем давеча.
"Ну, сынок, ну молодчина! как забыли? ведь мы ж её сдали, ох мамочка родная, голова".
Короче было то, что было, а не то чего не было.
Школа. Все - не до гулек. Мать глаз не спускает. Учусь, как есть - плохо. Футболом и не пахнет. Зато по вечерам гулять - мама с папой отдыхают: "Иди сыночек порезвись с детками".
Мару третью, свинтил еще лучшее предыдущих. Было всё как по сценарию.
Мы с простодыром Андрюхой- дружаней, лазали по трущобам больницы, катались там на досках. Огромные тоннели больницы были заброшенными и страшными. Длиннющие коридоры, можно было часами объезжать. И вот мы забрались куда-то и затиснулись в щель железной двери, что над дверью. Лазил я первый, а Андрюха стоял и бдел.
Мама-дорогая, тама раздевалка былась. Замочки, как на ящиках почтовых - малюсенькие, щегловые. Раз булавкой и всё. Короче все ящики прошерстил. Барахло запарился Зайцу, это кличка Андрюхи была, подавать. Перечислять - не перечислять. Вобщема, закрутилось детство, едить его мать.
К слову сказать, в школе бил всех. Без дур. Самым сильным конечно не был, из потока, но наглостью и смелостью даже старшаков брал.
Но не бум отвлекаться от сути на мелочи.
Как только класс сменился на шестой, нашлись братья по оружию.
Целая банда. В банде работали четко и организованно. Для тех соплячих лет, это считалось неимоверно круто. Потому как никто про нас не знал. Мы были из разных школ. У каждого своя задача. Был свой медвежатник и электрик - оба Вовы. Протыкали насквозь ларьки со жвачками, брелочками, ненужной херьней. Выносили из продмагов те же жвачки, пепси-мепси, вкусняшки разные. Лари, под охраной мочили с крыши: крушили по-тихому шифер, снимали слои битума и фанеры и через лаз быро ныряли за шмотьем. Куртки, толстовки джинсы брали на крупных магазинах через стекло. Сначала -в первый день мочили в треск его, а вторую ночь -разбирали по классикам и были финтами - что и куда. У меня лично в подвале стояли три мопеда и один дырчик. Дырчик был супер гут. Намылен он был в Азовских садах и имел скорость чумовую, в отличие от другого старья. Велосипеды, хранились у Витька дома, в разобранном, пересобранном видах. Мать Витька понимала нас деток-малолеток и не пререкалась. Мол, покуролесят и перебесятся. Самое пиковое то, что за годы облазов и скрутов, склад наш хапился богатством до помути на ярцах. С лицами ягнят, с прическами и глупыми выражениями оных, мы шмаляли в пол гребка . Машины по всему району. Все, какие можно было вскрыть - были обнесены, также как и сады, с черешней. Магнитофоны, колонки и автодрянь, вместе с ведрами отборной черешни заодно, мы толкали - то на рынке на развес - то старьёвщику - деду Тарасу свалом. Китайцы и корейцы, в одной общей корзине общежития, расположенного прямо напротив школьного дома выкуривались дымовой шашкой, утянутой неизвестно откуда. Пока узкоглазые бедолаги щурились и выбегали, мы обшаривали весь погон их жилища по триста раз в очередь и по коврам. Потом также через подвалы выныривали по катакомбам и терялись на просветах Ростовских пристанищ. Иногда, я позволял себе перерыв. И забивал на школу. Восьмого класса бэки. Я тащился на аппаратах с чудной аморой, с которой неразлучно имел дел всяких и покруче, и отоваривал фингалами маменькиных сынков с их братиками, всяких приблуд и лопарей. Капусту нарубленную делили резво. Кто взял - тот снял. Цыганва не пререкалась. Самые весомые и дорогие сигареты из комиссионной лавочки, пепси, конфеты, всякие примочки, игры электронные, масса покупок, были сделаны нами -мелкотней и королями своего мирка. Нами. Стригли всех, и карманы вертались у залетных кропил, игравших в автоматную дрянь на ухнарь. Маме на восьмое марта я принес двадцать пять роз.
На улице стоял мороз. И одна роза, по тем варкам катилась в стоимость месячной зарплаты школьного учителя труда. Мы не останавливались ни перед чем. Ни одного привода. Ангельское личико, спасибо папе и маме, всегда выручало меня.
При малейшей засветке, меня ласково просили в сторону и искали того страшного ворюгу.
Потом я вырос почему-то и основной темой стали девченки. Им посвятилось свободное время и песни. Но, как известно шкура у вора, блестит не только на солнце. Ломало так, что учась в лицее, я подружился с одним довольно совестливым на пачку евреем. Яшей. В гости к Яше я ходил, когда не было его родителей. Папа Яшин коллекционировал монеты. Дальше объяснять и не надо. Через несколько моих гостеваний, Яша не пришел-таки никак целую неделю. Не мог. Папка, за золотые монетки 17.. года всунул Якову борозд. Яша спал на животе и плакал. Папа Яшин плакал в деканате. В деканате плакали все. Подозревали всех, кроме меня. Я лично расследовал это дело. Меня даже разрешили пускать в гости. Только меня. И я не упустил свой шанс. Я не спер ничего у своего нового и надежного друга Яши и тем самым заслужил новую ветвь доверия.
Я поднялся на другой уровень. Я стал другом Яши. Мы занялись учебой: математика, физика, химия - три аза, с которых я сдал все олимпиады, во все ВУЗы города. Я, наверное, должен был стать врачом и воровать органы у милых граждан, но господь оградил меня от мединститута. Я влез в строительную академию.
Когда общество бедных и наивных сельчан и горе-городских приголубов встретило меня - мне стукнуло шестнадцать. Институтские годы я провел на мази. Лощеные притирки, гордые мажорные элементы и просто всякая фуфлятина типа заносчивых жирномордов, была на моей стороне. Я пробивал всё что можно. Через того - этого, туда - сюда, брал с Костиков и Олегов, Мишек и Дашек со смежных потоков по «целой» за зачет. А платил одну «целую» за всех разом и кутил до утра по полному торсу. Я был поганец. В сущности, вор. В карты, в подвале нашего строймаза, где-то в лаборантских сетях у нас был «ибн стол. Там мы кропали по бузе. Маленькие партии большой компании. Давил всех. За это многие на меня тыкали пальцем и явно не дружили. Налохаченные мной в три дуги под ноль, их карманы пустовали и гуляли на сквозняк. Мне надо было жить или как? а куртки кожаные? а замазки? папироски, девочки, а девочонки? Вот я и жил. Мать и отец, а сын кормит всю семью. Что ж бывает и такое, грех этим гордиться, пусть всегда у каждого будет кусок хлеба, и пусть он не будет помышлять о крупице изложенного. Я окончил институт смело и умело.
И решил завязать с бурками местными, с этой пацанвой, с этой блататой, и всякой приплодной наркоманской шебутней, ласково подметающей мои шаги и жаждущей внимания. Я занимался спортом, кстати. Не пил и не курил, людей бил редко, дурь не ценил, и решил-таки с прошлой манерой немного приостыть. Это было циклом всего зрения.
Познакомился с одним делягой, и на его капустные-проездные-безопасные катнул в Европу шарфиком. Там, он оборзел вконец, возомнил, что его сотки баков спрятанные в трусах надежнее отношений и мы решили разойтись по норам.
Через пару месяцев блуканий по Польшам, Германиям, Австриям, еще там где-то куда-то, осел в жгучей Италии. Мама мия порка мадонна, меня заснЯла на щелк. Она вышла из поднебесного ряда и смекнула: "Этот подчистит этих слончан макаронных наконец-то".
И дала добро. Я и не навязывался никому. Сначала ломил водку с граппой и сдавал на выходные замученным бездельем хохломордам и тупонатам-молдованам, - прости народ, я всё узрел. Потом выносил мелочные шпаги, серебряные чайнички, всякую такую ковку. Шмотье тырил редко.
И то артистом по бездомному катиле, немного ехалось а так.
Жили кагалом на парасАлях, всем маршем пили и ели, полосовали хреном стены.
Банда, в которую я попал называлась Святая. Я назвал. Времена прудом запружены, а дядьки, с которыми я финтил, имели по родной сторонке, если не вышак, то вечной плашке "розыск" удосуживались. Там и менты куравлевские и трешки поклевные мотались.
Трешки разводили ухабных маракешов на кошель и хаты их дуделись мимо прочим.
Похвастаться нечем было. И я откатился. Гулял по ночному городу, искал приключений. Иногда в самый жар заходил на стадион Милано посмотреть футбол вместе с фанатами, и выходил конечно с полным рюкзаком телефонов. Я не привираю даже на край. Полный рюкзак дерьма. Бывало так, что трансвеститов рубили вокзальных и сажали в ящик, отнимая белую дрянь ни за как. Били чечетку по карману приезжего деляги из Парижу и увиливали в ноги на раз так.
Потом стали больших перемен задачки решать. Вагоны с сигаретами, операции под малепами. Банкоматы с фотолапой. Денег скатывалось нормально. Видя, что фуфлы и главари подсели на крэк, дал драпу вместе с одним тёмкой в южную часть достопочтимой Италии.
Всю кодлу, которая осталась, кстати, в Миланах швориться за гамном, покидали на срока и отставили в сторону.
Мы стали полосовать фуры. Добрые и милые фуры. Это был золотой год. Я купил машину, снял нормальную конуру, завел прикольную румынку и стал жрать макароны, как умный баклан.
Ожирел духом. Осел, другим словом.
Друзья рассосались. Надо было кнокать чего-то, и я тыранулся в Сан-Рэмо.
Чайки, море, пляжи. Первое время подметал с пляжа сумочки, очёчки, шелуху до кочки. Попозжа устроился надсменом на стройку и стал теперь погонять сифозных латиносов.
Топырился на их дискотеках. Там ломал целки карманов английским королям. Научился драться ладошками и влюбляться в их женщин, - и всё-таки не стоял на одном месте. Сан-Ремо, казино, матерь Божья, ё моё. Я был там, франт воплоти. Мой костюм стоил больше чем моя жизнь, тогда как ночевал я, где придется. В основном у моря с бутылкой самого лучшего виски, сыром, какого до селе не едал и отличного вяленого мяса.
Я был, наверное, одиночкой, волком.
Когда мне есть что рассказать - я говорю, и мне никто не верит. Потому что я никому не верю. Потому что я в крови - вор. Всю жизнь мою мне портят душу сладким. Это трудно признать, также как и то, что я - еврей.
Черт побери, как я люблю жизнь свободную от души и тела, просторов и веселья. Мирную размеренную жизнь. В итоге, на думках, я рвал автоматы Монте-Карло, и нередкая рабочая масть со всего замученного квартала, хавала ресторанную дрянь и запивала всё это кофем прям с утра.
Я угощал, а местные гладили меня по головке и говорили хороший русский. Море только штормило и небо приседало надо мной, когда я брал курс на Португалию. Скорешовавлся с алкашней и рванул на угнанной ими тачке по просторам перебегов.
Португалия. Я до тебя не доехал. Чуя, что котлы слетают и ремни ослабли, не стал мешать хмырям вести свою угрюмую жизнь.
Я нырнул в поезд и помчался в Швейцарию. Моей визы, которой не было, не нужно было, а сортир, в котором я пересек границу стоя под его потолком в позе паука, над полисменами, так и остался сортиром.
Я вышел бравым официантом. Меня взяли, потому что, у меня было за что брать. Я буду краток. Там я вел себя не менее чисто. И продержался на булавках и подачках месяца три.
Меня выслали в пинаты Монако позже. Там я прокантовался добрых семь месяцев. Я был никто. Никто - это когда ты без бабок. Никто - это когда ты без имени, рода, языка и еще и жид.
И я завязал быть вором. Я решил быть жидом. Завязал выбивать у туристов портманешки. Завязал нырять в море супермеркато за одеколонами и дорогим пойлом. Завязал баранить желтые склады одежды. Завязал быть таким.
Я давно этого хотел. Интерпол уже тянул свои руки, как громко это не бубнит, но сдернул я на родину.
Служить в стройбат. Служба вора переменит, служба вора перебьёт. Мама дорогая - другая рама. Ходи сюда - буду ломать тихо рЕбра. Я один там был русский еврей. Остальная шашня вся сплошь от пальцев до мурла - черномазая мудня. Деды плакали от счастья, что узнали про меня. Армия положила конец всем упорствам и шатаниям. Мы выносили по цепочке доски, цемент, арматуру. Через забор, прямо на версты. У Кешы был гаражик, там хезалась большая доля крапа. Мне стало действительно претить это босотная шалотьба, быстро зажравшихся бивней и тупорылого быдланья, и я набил полковнико харю теплым огарком из под шашлыка. Меня тыланули на застир об ФСБ-шную муть. Строить банк бригадой на прифане. Жучары, все нерусские, туповатые, как костыли. И рвущиеся в бой, при каждой сопельке и нюне. Я никого не тормозил. Никого не барогозил. За забор мы выталкивали всё, что оставалось не за действом. На лапу ФСБ-шным юнкерам, их кротам на общую фифу мы отпускали также честно. Я отпускал им честно. Я морочился без порядка. Женился даже. Но дело своей жизни не бросил. И армия всплакнула капитанами- майорами с голыми жопами наперевес от каш и водок.
После армии, я купил себе хату недалеко от центра, в царском доме, будь он неладен со своей трухлей. И луг за городом. Посадил там клубнику и уже собирался сыграть спич, как подвернулось дельце.
Мой старый отморозок, который все эти годы долбил голыми руками бетонные стены уломал меня пойти по контракту. Стрелять я умел. Еще в пятом классе, я ходил в тир, где научился стрелять. Стрелял довольно кучно. Я даже выигрывал значки и вымпел, которые помню даже не забрал из тира почему-то. Там же я навернул первый вариант с номером пистолета. И вынес его через проходную не мешаясь никому. Теперь у меня была мелкашка и три патрона. Походив еще в тир несколько недель агнцом Божьим, я даже думать, забыл, что я смог такое провернуть. И всё расспрашивал, кто же это мог сделать. Это самое крутое в двенадцать лет. Мой арсенал к пятнадцати замазался еще и на двух пустых рожках, подаренных Витьком, старом ружье выкопанном из под досок на какой-то дачке, и моей любимой ТТ-шке, которую я снял с вишневой девятки, прям с бардачка. Я был козырь тогда. И об этом никто не знал.
Но воевать я пошел. Мне казалось я должен стать мужчиной, а не крадуном котят и блошек.
Я стал воровать жизни. Если раньше, когда я крал у меня это вызывало взрыв эмоций, положительных эмоций, то сейчас я ревел. Я захлебывался в слезах и крал. Жизни крал. Убивал и втягивал в себя их черные-никчемные души, оправдывая себя, что это подлянка и грязь. Вечная грязь.
Но переворот в моей карьере случился быстрее обычного. Я впервые почувствовал, когда крадут у тебя. Друзей… Я спал, обнимая их, как детей, я не плакал, как ребенок, я задыхался как женщина, потерявшая своё дитя, потому что ближе у меня никого не было и наверное не будет.
Я обнимал, разговаривая с ними. Я оправдывался перед собой, что это пройдет. Позже меня отправили в Госпиталь поближе к дому. И я остался пуст. Пустой, как барабан. Один. Меня надо было срочно менять, на другого меня. Чтобы тот я переродился и окреп. Так и произошло. Того меня уже не было. Был другой я.

Продолжение следует…